- ЕМДТ СЦЕНА

Перейти к контенту

Главное меню:

 
 
 
 
 

                                 Последний визит Деда Мороза

20 марта 2015 на сцене ЕМДТ последний раз в уходящую зиму появился Дед Мороз в исполнении Сергея Галиева, которого «вызвала» и с нетерпением ожидала героиня Марии Платоновой - Лиана Уколова.
Срежиссировал и вдохнул жизнь в этот трагикомичный визит на основе пьесы Дарьи Верясовой «Последняя любовь Деда Мороза» Евгений Васильев. В одном фееричном, отчасти гротескном, но очень естественно развивающемся действии о двенадцати сценах. Хотя переходы или какие-либо мостки от одного к последующему, по сути, не замечались. Да и в самом тексте, возможно, были достаточно условны, выполняя роль музыкальных тактов.  
Сюжет пьесы вкратце описывают примерно так: за несколько часов до наступления Нового года в квартиру на четырнадцатом этаже новостройки на окраине пришел Дед Мороз. Не по своему желанию пришел, от фирмы пришел, по вызову. И встретил в её квартире очаровательную заказчицу, которой  «хорошо за сорок». Довольно обеспеченную (по меркам новой, недавно купленной квартиры), одинокую женщину не без  странностей. Одним словом - Снегурочку в миру, так ждавшей праздника, который и должен был принести или создать пришедший Дед Мороз. И рад был бы он сотворить его на свой обычный для подобных вызовов манер, но что-то всё мешало. А тут ещё выясняется, что вызывали не просто Деда Мороза, а именно
ЕГО, да ещё с особыми намерениями. И много раз пытался скрыться он, почувствовав некую странность ситуации, всё порывался убежать от своей последней, неожиданно возникшей к своей заказчице любви, но дверь в квартиру всё оказывалась закрытой изнутри, а ключ никак не находился.
Однако таким описанием замечательный текст пьесы Д. Верясовой (за который, кстати, в 2013 году она вошла в лонглист премии «Дебют» в номинации «Драматургия), равно как и все его оттенки в постановке Е. Васильева, отнюдь не исчерпывается. Здесь (в качестве маленького отступления) хотелось сделать реверанс молодому драматургу, ибо - по крайней мере в этой пьесе – он не подпал под влияние Новой Драмы, для которой характерно зачастую кондовое стремление к натурализму, а изначальной точкой отталкивания в ней, как справедливо отмечает один критик, «становится “искусственность” картины мира, конфликта, формализованность художественного языка классического репертуарного театра; искусственность образов персонажей, равно как условная “возвышенность”, условная внутренняя “сложность” и “выхолощенность” языка». Стремясь преодолеть «искусственность» «натуральностью», Новая Драма создает “натуральный” образ человека и мира, внедряя в пьесы «“обыкновенных” персонажей, максимально расширяя понятие “личности” и включая в него не только индивида, физиологизированного, сосредоточенного на бытовых взаимоотношениях». Поэтому герой НД в отличие от традиционного театра - не “маленький человек”, а упрощенная «“рядовая фигура” (мент, школьница, пацан, подросток, тетка, мужик в возрасте, тридцатилетний мужик, училка и т. п.)».
«Сейчас не время харизматичных личностей», подводит черту под эти мысли Иван Вырыпаев, поэтому персонаж Новой Драмы - «весь человек» с его «всей правдой», с вербальным разговорно-просторечным обесцененным потоком, нехитро фиксирующим «обнаженную обыденность». Но, слава богу, что герои пьесы Д. Верясовой совсем не таковы и в чём-то по-хорошему, тому ещё - совковому и доброму (как, скажем, персонажи «С лёгким паром…» - в авторском тексте присутствует цитата из этого фильма) - милы, хотя и в чём-то архаичны. Естественно, не в той степени, каким бы знаковым могло показаться присутствие на сцене ЕМДТ советской радиолы «Рига» 70-х. И не в мифологической оторванности от современного мира и замкнутости на своём сугубо личностном пространстве, прошлом, которому уже нет места в настоящем. Хотя с другой стороны движущей силой сюжета, его скрытой пружиной по ходу пьесы и постановки оказывается нечто случившееся именно в молодости героини.  
Они говорят. «Она» и «Он» согласно тексту пьесы вовсе не безымянны и не «обыкновенны» даже в своей обыденности. В спектакле ЕМДТ «Сцена» – это очень живые, во многом узнаваемые, близкие нам персонажи, особенно которым… ну, тоже «хорошо за сорок». И радости их “узнавания”, конечно, во многом способствуют расхожие выражения или как раньше говорили – «шкварочки»; сонмище крылатых выражений на все случаи нелёгкой жизни, передёргиваний и переиначиваний, составляющих неотъемлемую часть русского разговорного языка.         
Вот Она (в голубом изысканном лёгком платье, в валенках с красной вышивкой “по бортам”), встречая Деда Мороза, на котором далеко не свежий для праздничного антуража наряд, и, чувствуя от него изрядный выхлоп, говорит: «Говорят, встречать нужно в блестя-щем... Мясо надо есть, холодец варить сказали. Холодец очень хорошо влияет на пьяных... А еще надо загадывать двенадцать желаний и съесть двенадцать яиц! Ну, перепелиных, конеч-но, не настоящих, нет... Вот я и думаю, как же это мы съедим каждый по двенадцать яиц?», на что тот недоумённо вопрошает: «Кто?...Кто говорит-то?». Так с самого начала пьесы Д. Верясова мастерски закручивает диалоги отчасти в абсурдистской, отчасти в чеховской манере перекрестья нестыкующихся реплик за разностью не просто характеров героев или естественного развития ситуации, а изначально почти полного непонимания друг друга. Отсюда характерно, что большая часть диалогов состоит из бессмысленных вопросов и ответов (особенно в начале) или сам ответ обращается в вопрос:
«ОН. Ну что, курим-валим? Валим-курим?
ОНА. А?
ОН. Ишиас? Люмбаго? Ревматизм? Или что?
ОНА. Я не понимаю…
ОН. Почему в валенках?
ОНА. Вы доктор?
ОН. А то! Где больной? Проводите меня к нему, я хочу видеть этого человека!
ОНА (внезапно). Гурд снова отказался делать кривые зеркала!
ОН. Кто?
ОНА. Гурд. Имя такое. Друг наоборот.
ОН. Женщина, алё! Где объект? Где ваше дитё, я спрашиваю? Кого поздравлять?
ОНА. Меня. Меня поздравлять. Я объект… <>….
ОН. Как-то не задалось у нас с вами. Не сложилось.
ОНА. А?
ОН. Аккала-каккала, говорю. Нету контакта. Не находите? Ну?
ОНА. Нет, что вы! Есть! Есть контакт! Сейчас всё будет! Вы проходите! Раздевайтесь, вален-ки снимайте, я отряхну!
ОН. Дед Мороз в носках. Смертельный номер — на арене хищники!
ОНА. Ой, простите, вы же в образе!».
Однако и в этом цитируемом отрывке, и в другой подобной сумятице следуемых реп-лик есть существенное отличие от классического театра абсурда, ибо после каждой такой смысловой нестыковки фраз мы не проваливаемся в подтексты, присущих пьесам Ионеску, Беккета, Чехова или иных. И если мы подспудно ощущаем тотальную бессмысленность мира и всякого рода человеческих взаимоотношений как некий общий знаменатель, то, прежде всего, когда меняется содержание и тональность фраз Лианы и Толяна, хотя мы по инерции продолжаем улыбаться, если ни хохотать. Потому что сверхзадача для драматурга и постановщика этой пьесы была попыткой сквозь юморную изначально ситуацию, ёрнические издёвки и подтрунивания героев друг над другом, но в то же время сквозь их «невидимые миру слёзы» дойти до их внутренней согласованности, до последней, может быть, любви. Но это уже в финале.  
А в ходе действия, в запале взаимных перепалок как иначе, чем улыбаясь, среагиро-вать на ироничную самооценку своего визита Деда Мороза: «Сюрпрайс согласно прайсу» или на забористый ругательный коктейль:
«ОН. Эй, женщина! Алё! На фирме знают, куда я поехал. Меня будут искать. Слышите, ну?
ОНА. Здравствуй, дедушка!
ОН. Оп-паньки! Напугали меня! Чуть не обделался.
ОНА (требовательно). Здравствуй, дедушка!
ОН. Привет тебе в шляпу, бабушка!»
Как не хихикнуть на обмен “комплиментами”:
«ОНА. Алкаш! Бухарик непромытый! Позорище! Ползаешь по квартирам, сивухой на детей дышишь! Травишь их молодые организмы! Новый год им отравляешь!
ОН. На себя посмотри! Обезьяна в кокошнике! Старуха! Чеканашка!».
И столь выразительно (часто на крике)  звучат эти припечатывающие слова и в устах Марии Платоновой, и у Сергея Галиева, что кажется эмоционально голосовая планка актёров на пределе. Вот-вот сорвутся голоса, Лиана уже хватается за сечку (вместо топора по пьесе):
«ОНА. Падла! Захлестну-у-у-у! (Внезапно вскрикнула, замерла с занесенным топором, схватилась за поясницу.) Ой, ой, ой… Мамочка… Ой! Мамочка моя родненькая, как же больно… Ой, ой…
ОН. Что? Сердце?
ОНА. Поясница! Ой… Помогите, помогите сесть…», и в следующей, четвёртой сцене, разго-вор плавно переходит в доверительно воспоминательную тональность. Ненадолго. Потом снова взрывы и взаимные обстрелы убийственными прозвищами: «серийный бабофил» - «кофемолка».
Такие молниеносные эмоционально-голосовые перепады, их взрывная энергетика - особенно для героини Ма
рии Платоновой (да и многих других её героинь) - были на удивле-ние органичны. Это её сугубо индивидуальная манера, стиль, где непредсказуемость может оцениваться только плюсами.
          Игру Сергея Галиева отличает и скорость, и в нужные моменты баритональная важ-ность; плотность и весомость реплик, если их оценивать на вес. В целом же эти два персона-жа постановки Е. Васильева, как и в прежних спектаклях и совершенно других ролях, состав-ляют очень целостный и органичный дуэт, в котором чувствуется многолетняя сыгранность, чуткость и внимание друг к другу.              
Сложность для режиссёра в этой постановке, кажется, была лишь в том, чтобы маховик действия как можно быстрее раскрутился, набрал обороты так, чтобы зритель сразу же попал в нужное время и место. Почувствовал, что попал домой. Точней – в домашнюю атмосферу театра «Сцена».
PS. Спектакль давно прошёл, и многие его нюансы уже забылись, но мне всё кажется, что и по сей день колоритный морозный дедушка С. Галиева обитает у своей Снегурочки в её квартире на 14-м этаже (финал пьесы и постановки зазывающе открыт), и что ни день у них, то Новый год.  

© Игорь Турбанов 20 марта 2015

 
 
 
 
 
 
 
 
Назад к содержимому | Назад к главному меню